сегодня вот буду на конференции по современной русской прозе речь держать за гордость нашего русского реализма
под катом карта моего эссе.

хочу заметить, что большинство рецензий на этот роман, что я нашёл в сети повергли меня в глубокое ошеломление, что происходит с литературной критикой я не понимаю (говорю о популярной, с кулуарно-кабинетно-филологической всё пока ещё нормально, едем на старых лыжах). рецензия данилкина (я после такого даже не хочу эту фамилию слышать) вызвала у меня отчаяние своим вопиющим непрофессионализмом, то есть там данилкин либо книгу не читал вообще, а с мнением лезет (денег-то охота, а афишевская аудитория и так сожрёт) - ну то есть тупая халтура, либо всё таки прочитал, но в таком случае человека нужно срочно везти на Канатчикову дачу и по излечении пожизненно запретить заниматься журналистикой.
моё эссе - вообще не рецензия, речь идёт о вполне конкретных вещах, просто если уж действительно у нас всё настолько плохо даже там, где раньше считалось, что было хорошо, то интересующимся будет полезно.

ради нечитавших убрал аннотацию, чтобы не спойлить. а читавшим будет интересно. и, разумеется, я призываю всех этот роман прочитать (хотя бы этот), потому как Классика, бараны, среди вас ходит, пока вы на трупы онанируете, как написал о Прилепине один человек в ответ на вечное нытьё о том, что "современной русской литературы нет, читайте классику".

Настоящий доклад представляет собой эссе на тему, которую в общих чертах можно определить как "патологию безумия". Материалом для рассуждения с оттенком литературоведческого исследования послужил роман молодого русского прозаика Захара Прилепина "Санькя".

Сперва несколько слов об авторе. Евгений Лавлинский (таково настоящее имя писателя) родился в 1975 году в деревне Ильинка Рязанской области. Получив филологическое образование в Нижегородском Государственном Университете, Прилепин работал разнорабочим, охранником. Затем служил командиром в ОМОНе, дважды командировался в Чечню, принимал непосредственное участие в боевых действиях. Чеченская война и время, проведённое совсем юным человеком на Кавказе наложили глубокий отпечаток как на Прилепина-писателя, так и на Лавлинского-человека. Его первая книга, роман "Патологии", заставивший творческую общественность России обратить внимание на молодого писателя, и был посвящён Чеченской войне.
Национал-большевик, член НБП с 1996 года. Возглавляет нижегородское отделение партии, является активным политическим и общественным деятелем. Помимо литературной деятельности пишет как журналист, работает генеральным директором "Новой Газеты в Нижнем Новгороде", активно публикуется в крупнейших изданиях страны.

Роман "Санькя" увидел свет в 2006 году и стал первым крупным успехом Прилепина. Роман был переведён на многие иностранные языки, с ним Прилепин стал финалистом премии "Русский Букер" и лауреатом ряда других литературных премий России и зарубежных стран.

Сквозным мотивом романа, определяющим его семиотику, является атмосфера всеобщего и всепоглощающего безумия. В начале романа безумие атрибутивно и, выступающее лишь качественным признаком персонажей, по мере развития сюжета развивается и разворачивается в абсолютное и субстанциональное, достигая пика наивысшего напряжения и утверждения в финальной главе романа, в его заключительных словах.

Жестокость и насилие в "Саньке" не имеют реакционной природы, равно как и методологически-целевой. Однажды начатый порочный круг зла не может разорваться, змей кровопролития хватает себя за хвост, и уже не имеют никакого значения ни причины, ни следствия. Способ, не предназначенный для достижения цели при её отсутствии, перестаёт быть способом и сам становится целью, замыкающейся на самой себе.

Разбойная вакханалия деструктивных инстинктов, само насилие становится в романе стихией в буквальном значении этого слова, последним и единственным языком общения героев друг с другом, окружающими людьми и миром.

В этой ситуации человек как существо стихии уже недоступен для увещевания рациональным, теряя способность к критическому мышлению. Возможно, человек не является изначально злым - православный Прилепин обходит стороной вопрос предвечной нравственной природы человека.
Теряя способность к рациональному осмыслению реальности, Саша неизбежно утрачивает и способность к чувственному понимаю окружающих его людей. Остаются лишь голые, обострённые как провода эмоции, дурманящие душу, которые Санька затапливает водкой и пивом. Он понимает, как страдает его мать, как отчаянно переживает за него Верочка - осознаёт, но ничего не изменяет, потому как не чувствует, лишь ощущает.

Стихия изолирует охваченную ею личность. Бункер, в котором располагается штаб-квартира партии, община, сама партия, акции бунтовщиков - всё это только иллюзия мнимой коллективности, призрачное братство, в котором каждый трагически одинок.

Политика, завязанная на разрушении, само разрушение как таковое не способны связать людей духовно. Потому и чахнет, и гибнет, не распустившись, любовное чувство Саньки к Яне, а мертворождённые от безысходности отношения с Верочкой заканчиваются страшным образом.

Всё сказанное справедливо и для второго главного актора романа - Власти. Но власть ещё хуже. Для власти насилие уже не стихия, ибо садизм - это патология, развитый порок. В философии Сартра садизм - это форма отношения к Другому, при котором экзистенция отождествляется с телом посредством боли. Изначально сексуальный феномен, восходящий к Маркизу де Саду, садизм был десексуализирован Жоржем Батаем, предтечей постмодернистской философии, который разоблачил садизм в фигуре диктатора.

Гипертрофированное, при этом совершенно реалистически написанное в романе садирование российского государства тем хуже, что как патологическое извращение направлено на беззащитных и слабых, на связанного Саньку, которого милиционеры пытают в зимнем лесу, голого, привязанного к дереву.

В этом эпизоде библейские коннотации ясно воспринимаются символическим христианским сознанием, которое автор поднимает из глубин культурной памяти современного читателя, для которого образный ряд Страстей Христовых уже во многом оттеснился в сферу коллективного бессознательного, культурных архетипов.

Привязанный к дереву, обнажённый, уже полуживой человек. Христа бичевали по спине, Саньку бьют прицельно в солнечное сплетение, бьют с усердием, как ветхозаветные бичеватели.
Прилепин не уподобляет Сашу Христу. Эта сцена - реминисценция на уничижение Христа - тоже, в известной степени, революционера. Но эти две истории происходят в разных мирах и в разное время. Сотник Лонгин, вонзивший свою пику под ребро Христу, стал мучеником и святым. Не станет им неизвестный милиционер, воткнувший Саньке в грудь "розочку".

И сам Санька понимает, что он не Христос:
Даже Христа не раздевали, гады вы, – сказал Саша и почувствовал, что плачет.

Перманентный огонь кровавого чистилища задаёт тон всему роману, но ближе к его концу пасть огненной геенны начинает открываться герою и читателю. «Ад – это когда уже нельзя терпеть, а умереть – еще не дают», думает Саша в момент предельного напряжения воли к жизни, в секунду убиваемого в себе ради выживания отчаяния, в момент истины.

Власть не может иначе, ибо она, поверив некоторым философам, определившим государство как аппарат насилия и подавления, легитимизирует и утверждает себя лишь так и, полюбив маску палача, она её не снимет.

Находясь в общем объективированном автором универсуме хаотического кровопускания, герои обоих лагерей патологически неспособны к минимальному диалогу, сама его возможность отсутствует даже в зародыше. Если Вишнёвый Сад был страной глухих, то Россия в романе Прилепина - глухонемой маньяк в одиночной камере мозаичной шизофрении.

У власти и у Саньки отсутствует способность к саморефлексии, к оценке собственных действий, анализу казуальных связей паутины экзистенции. Неинтровертное сознание неизбежно экстраполируется на моментально контруируемого врага, и если рефликсивное сознание способно сконструировать врага метафизического, то герои романа, купируя собственную возможность к умозрению находят конкретных врагов в конкретных обстоятельствах под давление внешних условий; они выдёргивают врагов из правительства, с улицы, из митингующей толпы, из дорогих автомобилей и случайных прохожих. Они видят лишь тени, но не эйдосы, не будучи в силах сбросить цепи узников платоновской пещеры. Поджог Макдоналдса - атака на тень, не поражающая корпорацию - эйдос. Но герои романа не знают об этом.

Так и прорываются навстречу друг другу Государство и Революция, совсем гумилёвскими красками выцарапывая в раскалённой бане окровавленными ногтями ход. А на фоне всей этой бойни - народ, деревня, те самые корни, которые безуспешно пытается пустить Санька, прикрепиться молодыми побегами к гибнущему родовому древу. Народ, уставший хоронить. Уставший мудрствовать. Уставший жить и будто бы понимающий свою обречённость. Народ, который ничего не слышал о стабильности, удвоении ВВП, о стабфонде, доведённый до предельного, чёрного гниения самой физики реальности неизменчивой в столетиях российской властью.

Народ в "Саньке" - единственный персонаж, не вовлечённый в стихию насилия; субъект, которого насильники пытаются сделать объектом, во имя, от имени и ради которого они творят то, что они творят. В народе сохранилось многое от человеческого - искреннее, но не сахарное гостеприимство, созерцательность и лишь народ в романе направлен внутренним взором на себя, в глубину собственного бытия, и этой саморефлексией народ утверждает свою правду и право на свою экзистенцию вопреки существованию такой страны.

Рассматривая проблему авторского присутствия в романе "Санькя", можно вспомнить слова Бахтина о том, что истинный автор-творец "облечён в молчание". Это справедливо и для романа Прилепина. Позицию автора по отношению к своему герою можно назвать отчётливо-отвлечённой, что не мешает автору и читателю вслед за ним сопереживать персонажу. Согласно Сартру, в тексте нет единого поля смыслов. Мы существуем в постоянной попытке что-то понять, в глобальном смысле это и полагает наше существование сущим. Пытаются понимать и герои.

Сартр считал, что нельзя полностью абстрагироваться от "условий системы". Текст, в том числе художественный есть конкретный выбор конкретного человека в конкретный момент времени. Поэтому по сюжетным выборам, осуществляемым в тексте, вполне можно конструировать выбор автора. Если вспомнить идею Мартина Хайдеггера о том, что текст - это то, что фиксирует понятое, регистрирует опыт, а не представляет собой устоявшуюся систему мира, который как замкнутая система существует по заданным ему Творцом законам, то мы неизбежным образом увидим и узнаем в "Саньке" биографического автора Лавлинского, активиста НБП и участника уличных акций. Между автором и героями нет тотального дистанцирования. В принципе это имеет в виду Камю, когда говорит о том, что если твоя страна оккупирована - надо что-то делать. Нельзя уклониться от выбора - это будет уничтожением собственной идентичности при абсурде происходящего вокруг. Снова погружаясь в атмосферу "Саньки", чувствуем потенциальность момента истины как наиболее вероятного в бредовом хаосе.

В этом отношении оба автора - биологический и литературный гармонично соприсутствуют на ландшафте этого романа, что не в последнюю очередь обуславливает художественную ценность этого произведения, в котором рука тонкого и вдумчивого писателя делает из опасного и податливого для всевозможных спекуляций материала настоящее произведение русской реалистической литературы.

Хайдеггер считал, что необходимо понять вопрос, ответом на который является тот или иной текст. Или задать ему искренний вопрос. Задавая вопрос, мы деконструируем текст и вычленяем разлитые по нему смыслы. Какой вопрос можно задать "Саньке"? Будет ли Революция? Разорвётся ли круг насилия? Перестанут ли прикрываться народом ради удовлетворения собственных желаний? Одумается ли власть, попросив, видимо, у некого Гудвина одновременно и сердце, и мозги и храбрость?
Русская литература не очень любит западную философию. Можно сказать, терпеть её не может. Поэтому не даёт ответа.