?

Log in

Эволюция в Вечность [entries|archive|friends|userinfo]
C.

[ website | LAST.FM ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

Links
[Links:| Last.fm Flickr ]

за Дiда [May. 28th, 2015|07:18 pm]
C.
Вот у меня был дед (а вы чего-нибудь добились, например?), и про него статья на Википедии, которую я не хочу переводить, пока хотя бы часть людей не перестанет видеть мир через голубо-жопный-рыже-рвотный фильтр. Одно известно: если Украина не развалится, а украинская мова не сгинет, то детишки новых поколений будут читать «Ромео и Джульетту», Бернса и Хайяма только в его переводах, доселе остающихся классичними. Так что о боротьбе и человеке как-нибудь потом, когда кавалеристам на диванах полегчает. Тем паче, что единственная фраза, когда-либо произнесенная о нем в семье: он нам не родственник вообще. Отрекся. Все. А остальное - мифы и легенды Интернета. Казалось бы, что отречение хорошим не бывает. 'Спасибо деду что нас предал' на Ладе не напишешь, даже на Самаре. Единственный, кого погладили по голове за отречение - мужик, решающий, так, на минуточку, кому в смоле коптеть, кому в саду порхать; все это неизменно и вовеки, между прочим. Работа у него странная, поблажка от начальства - мутная; эта фигня мне часто не дает уснуть. Но, кажется, что Петр и Василь попали все же в разные истории.

Как удалось узнать, дед В. действительно, и собственной рукой, сентябрьским деньком ваще ни разу ни кровавого 1934-го поехал разумом и объявил себя врагом народа, письменно отрекся от родных, жены и двух детей: 'хуй лысый им отец, начальник, точно говорю! я эту блядь вообще не знаю', -представил я себе мужественный образ героического предка, холодно смотрящего в глаза сотрудникам Харьковского ОГПУ, сплошь состоящим из кацапстанских монголоидов Кагана, Карлсона, Друскиса, Реденса, и Кацнельсона. После формальностей, конвой типичных москалей из -ейков, -очков, -чуков, -айлов отправил деда Мордор посмотреть, где ровно через две недели после смерти Кирова, очередной москаль из Риги Ульрих приговорил к расстрелу 28 боевиков так называемой 'Харківської терористичної групи' принадлежащей до ОУН-УПА за подготовку серии терактов против высших должностных, партийных и военных лиц СССР. На следующий день одним кацапом з Львова Паукером были арестованы Зиновьев, Каменев, а в Португалии на первых выборах в парламент 146% набрала Единая Херня Антониу ди Салазара, установившего самую длительную фашистскую диктатуру в мире, перепердев на стуле самого Франсиско Франко. И то ли папиросы на Лубянке кончились, заставив Ульриха пересмотреть дела, то ли мой дед сломал тоталитарную машину массовых расстрелов, при отрицании всех обвинений требуя признать себя врагом народа, но вышло так, что следующим утром 27 легли в декабрьскую землю, а №28 поехал в тур на Соловки. Ведь пуля знает точно, кого она не любит, кого она не любит - в земле сырой лежит. Василия она любила, даже обожала. Короче говоря, дед стал ходить в BOLSHOY GULAG еще до того, как это стало массовым и модным. Впоследствии дiда ждало еще немало адских приключений, да не о нем идет рассказ.

Смысл процедуры отречения мне непонятен, в целом, до сих пор. Сложно представить себе чувства человека, парой протокольных фраз уничтожающего самую естественную, кровную, биологическую связь. Какая-то ОГПУшная бумажка - не древнеримская личностная грамота за подписью народного трибуна, кому-то что-то свято гарантирующая. К тому же, отречение было полностью тотальным - ни переписки, ни свиданий, ни воспоминаний, ни контактов. С другого ракурса выходит, что расписка действительно предохранила от преследования уже не-родственников приговоренного, спасая главным образом детей от статуса 'детей врага народа'. Еще сложнее представить мысли человека, знающего силу слова, в конце концов эти бессчетные листы в шкафах и ящиках архивных комнат органов госбезопасности, по существу - такая протокольная нквдшная поэзия, пример того, как слово разбивает жизни, связи и миры (а не окошечко, в чем силу слова видел Маяковский), и как несказанное слово разбивает челюсть. Или того, как бедная фантазия немогущего сочинить историю о левотроцкистском боевом подполье на квартире снизу разрывает печень, а бурное воображение не поступавшего в станционар психически больного человека кладет на стол усталого чекиста одну историю о белогвардейской банде охуительней другой.

Чекист уже устал курить, и шьет листы, скрепляя байки шизофреника под номерные выпуски полит-литературного журнала 'Дело'. И выдуманное, сказанное слово делает тела дырявыми, бомбит вселенные, испепеляет жизни, двигает людей и целые народы по Евразии.

Если подумать, психи - санитары Сталина. Что делает внедряемая в общество паранойяльность бытия? Шпиономания направлена на то, чтоб из бесстрашных делать трусов, из добродушных - злых и подозрительных, а из обычных - отводящих взгляд, мечтающих укрыться, спрятаться, разъехаться с катком истории невротиков.
Большая цель - цепочкой общего, но представляемым сугубо контр-личностным, террора - сломать хребет всем формам социальной солидарности, подсунув вместо классовой борьбы, интернационала и объединения эксплуатируемых обществ - в древнейшую войну всех против всех по черным телефонным трубкам.

Лишь крепким шизерам текущий из громкоговорителей понос политруков до лампочки - своя шпиономания, свои политруки, свои миры, своя, как говорится, атмосфера. Представьте же, что делает шпиономания из пограничников - из тех, кто пребывая в предморбидном состоянии, уже расстроен, но не отправлен ни в одно из отделений. Такие - глина для пропагандиста, прах земной, ребро Адама. Это сегодня бывшие обозреватели границ имеют право мыть ладони до сорока раз в час, тревожатся по пустякам или высаживают туфлями квартиру, словно огород картошкой.

В свободе каждый занимается, чем хочет, а в некие так называемые 'такие времена', мозг слабых (не больных!) умом в условиях хозяйственной и социальной неустроенности, становится, как самый мягкий материал, орудием для жесткого террора. Что, если 50% из доносов Вер и Наденек на Гришек и Степан Иванычей - 'курлы-курлы' поехавших от громкоговорителей невротиков на радость выполняющим госплан нквдшникам, которых достоверность этого курлыканья интересует менее всего на свете. Это сейчас у либералов принято писать, мол, русских хлебом не корми, дай первого попавшегося ближнего возненавидеть. А те, кого не взять за совесть, не купить на зависть и не отнять дореволюционный томик Мандельштама - сначала выплюнут все зубы, части легких, органы, и, потеряв 148 литров крови (никак нет времени узнать, откуда родом столь подробностные описания побоев у некоторых либеральных авторов) после шестого дня мучений пишут невероятные, объемные шпионские романы с детективами.

Я думаю, что на второй день вечеринки в ВЧК я перестал бы разговаривать вообще и тихо дожидался опенэйра в 'Коммунарке', вписав в гестлист на афтерпати всех своих друзей. Бог с ним, пускай чекист всегда садист, пускай народ наш склонен к мазохизму издревле, но не до той же степени, друзья, чтобы христианские великомученики и всякие джорданы бруны нервно курили на костре.

Я не историк-специалист по сталинским репрессиям, я знаю лагерную жизнь через Шаламова, однако между Адагамовой (в отсутствие Валерии Ильинишны лишь это имя стало коллективно-нарицательным) и Шаламовым - вселенская большая дыра, глубинная, губительная пропасть, где слева - те, что прутся в яму на сухих глазах, а справа - счетоводы выбитых зубов, пальцесобиратели, слезопускатели и слезоголики, короче - те, кто прется только по крови.
И я, имеющий в анамнезе (не)справедливо репрессированного предка, равнодушен к Сталину и слабо слышу мученический стон с Лубянки. Точнее, слышу, но не верю. И не всем. И это - результат бездарной либеральной пропаганды. Правозащитники знакомы только с мелодраматическими методами, а я, ублюдок, не люблю, когда меня используют как слезовыжималку для слезинок. Однообразность раздражает, назойливость выводит, а кухонная брань зацикленных на страстях и мордастях либерастов ожесточает сердце разума.

Что говорить о том, что 1937-й - единственное знамя и опора либералов? Не будь Террора - что тогда? 'Не допустим ДНЕПРОГЭС?'. Однако, и в моем драконьем сердце раздается стуканье костей с Колымских островов обширного архипелага XYEЯГА. Здесь все мое, и я, и ты отсюда родом - и я, и ты, и мы, и наши косяки. Короче, как гласит народная московская поговорка: те, кто, говорит, что надо расстреливать больше, и те, кто говорит, что надо расстреливать меньше, сходятся в одном - расстреливать надо… А там - мужик с ключами разберется. Ибо кажется мне, слаще слова НАЧАЛЬНИК! ничего не нашли мы на этой Земле.
Link3 comments|Leave a comment

Стена говна [May. 23rd, 2015|08:29 pm]
C.
пожевывая даббл чизбургер под кока-колу с даббл шугаром, глядел на клоуна, похожего на Ильича с Манежной площади, одетого в костюм американского солдата. сегодня вновь не повезло, и я попал на местную Манежку - на Чекпоинт Чарли - самый известный КПП в стене, деливший мир на ватников и либералов. здесь, собственно, висел железный занавес. остаток занавеса выглядит смешно - стена в особняке любой из русских микрошишек на Рублевке выглядит гораздо неприступнее, во всяком случае перелезть через Берлинскую стену я согласился бы скорее, чем спиздить яблоко из райской кущи прокурора, военкома, бизнесмена или начальника районной префектуры города Москвы. со счастьем покидая зону оккупации американских войск и гнусный мир капитализма, перебежал в Восточный блок. вдоль штрассе - стенды с инфографикой и справками о разделении Берлина, Холодной войне и, судя по всему, за всю тысячелетнюю историю Отечества единственном приличном русском человеке - мистер Gorbatschow'e. История изложена нейтрально; я, к стыду, впервые понял как и почему в разделе Рейха приняли участие французы, в то время как по моему невероятно важному соображению на то имели больше прав какие-нибудь датчане, спасавшие своих евреев официально или не имеющая корыстных интересов сторона, как Швеция. ходя вдоль стендов, наслаждался переливом в предзакатном солнце яростно шизофреническим дизайном георгиевской ленточки, завязанной бантом на лацкане косухи, из под которой недоверчиво косилось на происходящее обыкновенно жизнерадостное лицо Ульрики Майнхоф. внезапно осознав, что моих знаний по истории Европы недостаточно для понимания определенного пассажа со стены, я доебался до экскурсовода с группой пенсичей из проклятой Монтаны и спросил, что подразумевается под строчкой 'Annexed Baltic States got liberty with fall of Soviet Union, while parts of Eastern Poland still remain under control of Russian Federation and its powers'. предполагая, что имеется в виду Калининград (который все равно ни разу не был польским?), я не получил от дружелюбного экскурсовода никаких понятных сведений о том, каких поляков продолжают мучать москали. наверное, поляцкой территорией считаются районы бывшей ЗУНР и Беларуси до Смоленска, где немцы жаждут закрепиться с 1914 года, делав это дважды. сойдясь шестыми чувствами с экскурсоводом в том, что Польская Республика - невнятное, но перманентно нужное для регулярных переделов европейской карты географическое недопонимание, я перешел через дорогу в демократический социализм, где, заказав в Макдональдсе большой горячий шоколад за 2,89 вышел на террасу. вот так история, подумал я: железный занавес один, и чизбургер по обе стороны один. да огурец на нашей стороне покрепче, попупыристей. держа в руках горячее какао, закурил и стал, как водится, раздумывать о нем: о чрезвычайно важном отношении к событиям на Украине, которое обязан при себе носить, как паспорт, любой переборщивший с PornoTube, Медузой и Фашишей пиздабол. а как нюхнувший жизни дед, я должен изложить главнокомандующему ВС РФ свою стратегию и геополитические взгляды. в отличие от психбольных типа Ольшанского или ревущего простатой Кургиняна, галлюцинирующих танками на Золотых Воротах, Крымским коридором, слитой Новороссией и потерявшим мозг на почве отрицания своего безумия Киселева, я предлагаю прекратить все покращення и без того прекрасной и счастливой жизни пацанов и дидов Юго-Восточной Украины, а оккупировать все западнее Винницы, сровнять с землей построенную сраными совками индустрию и, восстанавливая либеральную историческую справедливость, раздарить ЗапУк мадьярцам, мамалыжникам и ляхам. Галиция будет в Раю, Франковщина будет в Раю, тернопольцы будут в Раю, баварское будет в розлив (€3, ~70 гривень, при средней заработной плате в €128 евроинтегралец сможет пропустить аж 40 кружечек прохладного напитка), а настоящих украинцев будут пропускать на Эйфелеву башню только через VIP-подъем. из малых минусов: жиды не перестанут малафить в бутылки с Живчиком, кацапы - добавлять в конфеты от 'Рошена' Эболу и ВИЧ, психушки закроются, пенсии будут нигде, все бабы уедут, а Иуда будет со мной в кабаке. Владимир Путин женится на Меркель, и на кончающей ХХ век Одесской конференции мы наконец-то ебнем по Тбилиси. создав беспроигрышный геополитический проект Русского Мира, я было принялся вставать с колен, как понял, что геополитика - как хуй во рту; соленый, как огурчик в чизбургере в Макдональдсах по обе стороны стены. наш, все же солонее. доев пивас в Саду Утех, почувствовал, что проебал георгиевскую ленточку и чувствую себя конкретно не в своих штанах. влезая в очки, заползая в кожан, я взял у пропивавшего гестаповскую пенсию деда гитару, и, наполняясь газами презрения к гнойно-коричневой сволочи вокруг, пузырищимся жопам и довольным мордам, вспомнил все, чему меня учили в музыкальной школе. устроившись на лестнице крупнейшего в Германии евангелического собора, я начал панк-молебен, суммировав свои вялотекущие политические взгляды единственной уместной в этой жизни песней. баррэ на фэ, а, дэ... А-а-а — пошли вы все на хуй! О-о-о — пошли вы все на хуй! У-у-у — пошли вы все на хуй! Во имя ненужных, во имя недужных, во имя орущих и запрещённых, во имя опасных, во имя заразных, спиралеобразных — ВО ИМЯ МЕНЯ, майн Готт, ващще...
LinkLeave a comment

Достопримечательности Берлина [May. 23rd, 2015|08:27 pm]
C.
любому, кто окажется в Берлине в качестве туриста, могу лишь посочувствовать. имел я давеча эскурсию по городу. подобные трагедии со мной раз в год случаются. не спавши ночь, я должен был проделать путь от Цоо до штадтбиблиотеки, где под шум листаемых страниц поспать и уколоться Интернетом (с которым здесь реальные проблемы, так что не надо ждать вай-фая от кофеен, выглядлящих модно). на всем пути не встретилось ни одного киоска, что, для желающего пить и жрать, действительный стресс-фактор. Тиргартен - место для загара по утрам, не более. на площади где Бранденбургские Ворота, проклял все, ибо на площади ни одного ни ларька с водой, ни магазина, ни кока-колы за тройную цену, протискиваясь через сборище старперов с палками для селфи, сказал бы искренне 'спасибо' давшему мне легионеру губку с уксусом. 'вот смерть поганая от сушняка', подумал я и тут увидел консульство Российской Федерации. стоявшая на КПП муженщина на просьбу 'водицы бы напиться, мать, я свой', стала звонить наверх, и я решил пойти отседа подобру. Берлинер Дом - прикольный черный цвет на нескольких частях постройки, НиколаФиртел - хата Сатаны, где нет купелей и напиться нечем. на УнтерденЛинден - дух отечества, который состоит из бетонной крошки, газов из Фольксвагенов и шума; кто заскучал по запаху Каширки - все сюда.. порядок должен быть во всем, кроме схемы метрополитена и автобусов, и всем имеющим в анамнезе ПА (где ПА - панич. атаки) рекомендуется не попадать на Александерплатц, как бы вас туда не тащили. во всяком городе Европы легко ориентироваться по реке; тут Шпрея - меньше, чем мой папа впшпреил в маму, и еще раздваивается, мразь, на две реки (одна, конечно же, Ландсверканал, да кто бы знал). Берлин, в итоге, равнодушен к традиционным туристическим группам, делая бабло на хипстерах и всяких тех, кто учит немецкий только за то, что на нем разговаривал фейсер в Бергхайне. поверхностный Берлин - самый дурацкий город на земле, минуя памятник Ивану за Алешей не понимаешь, в Ленинских горах или в Берлине ты проснулся, город набит мемориалами и прочим выполненном в камне и скульптуре посыпанием пеплом головы, довольно странно ощущать в столице государства Х негласное послание 'мы - самый говеный народ на Земле', поэтому весь туристический Берлин - сплошная депрессуха, пост-реприза общеевропейской драмы 'всех убили', смесь самоунижения (мы убили всех) и саможалости (нас разделили), гулять вдоль памятникам жертв того-сего за собственные деньги - удовольствие не для любого, но категории пустить слезу над ужасами человеческой природы подойдет. Берлинер Дом прекрасен на рассвете, неподалеку расположена красивейшая галерея, в рассвете становящаяся розовой, между колоннами которой я поссал, достав струей до Шпреи. в реальности это какая-то известная музейная хуйня, хранящая внушительное множество художественных и прочих ценностей. еще бесит меня, что куда ты не встанешь, отовсюду в Берлине сверкает игла
LinkLeave a comment

Сперма Победы [May. 23rd, 2015|08:23 pm]
C.
проснулся утром от минета и подумал: день проебан. мудацкий организм самца - с утра засунул, день свободен. нет мотивации что-либо делать, двигаться, ходить. сходить поссать - дилемма глубже чем вопрос диалектического материализма в позднеантичной греко-римской философии. встать бы во весь рост, да нету больше ног, сжать бы хуй в кулак, да нечего сжимать... приятный звук ушедшей на работу женщины и бороздящие Тверскую танки оправили меня в посткоитальный безмятежный сон. проснушись заполдень, я вышел на балкон, выходящий на улицу Вагнера, закурил Парламент и смотрел, как успокаивающее четырехчасовое солнце по-сезанновски подмазывает пересекающую улицу фон Бисмарка. в 1960-е по этой улице ходили массовые митинги, именно здесь 2 июня 1967 на демонстрации против визита падишаха из Ирана полиция убила активиста Бенно Онезорга, что дало толчкок к созданию 'Движения 2 Июня', впоследствии переродившуюся в RAF и давшую начало длительной эпохе левоэкстремисткой городской борьбы в так называемой демократической Германии. почесывая свои бездонные копилки пустоты, подумал о бессмысленности планов и программ. в Голландии два года стены малафил, начальника устал кричать, а стоило приехать на денек в Берлин с двумя трусами в рюкзаке, как вот живу у немки рядом с Оперой, доделывая большую часть времени, что не доделали советские солдаты, душа ее георгиевской ленточкой до слез. конечно, это все воображение и фикшн, влажные мечты. на самом деле я задрот с гуманитарным образованием и юным не по возрасту еблом. докуривая длинный долбанный Парламент, вспомнил деда. говорил мне мой дед: собираясь в дорогу, ты бери с собой вещи на месяц вперед; собирай туесок с расстановкой, с любовью, и все будет нормально с твоею судьбой... устав курить, свободный советский человек стал собираться на гуляние в законный выходной. натягивая джинсы и носки, забыл, как подниматься дальше над кроватью. епт, встать бы во весь рост, да нету больше ног, сжать бы хуй в кулак, да нехуя сжимать! нету больше ног, нету больше нас, лишь одно осталось в постели - победа. наша Победа!
LinkLeave a comment

Чпок [May. 3rd, 2015|07:24 am]
C.
под песню "Ногти" группы Кровосток и нез как пробило 26. заметил это только на словах "за тачки, за Ницше, за мрачный садизм" (прекрасный тост), а на "немцы не мы, а мы точно не немцы, немцы делают вещи - мы ебашим трагизм" вспомнил мужика который 30 лет старался плотничать, но ничего не сплотничал кроме трагизма на простой, как две доски, крест-накрест, штуке. в квартире был убитый русский друг, на подоконнике Казанская Божья матерь, вышитая бисером, российский флаг с гербом, несколько зеленых долларов и красные презервативы. мой русский друг, очнувшийся от комы, принялся за пиццу, сто раз до этого падавшую оземь. хрустя песком и артишоками, он говорил, что на войне как на войне, и Путин бы одобрил эту пиццу, которую мы стали называть "Донбасс". отечество в опасности, а эти джоинты расселись курят - непорядок. друган поздравил от души, а я признал, что совершенно не умею обниматься, становясь бревном по приближении к другому телу. и журналиста из меня не получилось, я не умею ничего описывать, умею только проживать, ведь журналистика - это репортаж, а трип-репорт - это эзотерические бредни, канувшие в лету с Хантер Томпсоном. не бывает колумнистов в окопах под огнем, будь то заряды минометов на передовой или записки из приемных отделений. всякому рассказу необходимы рамки для сознания, а у меня их нет. окно - это стекло и дерево, а если у тебя стекло и воздух - это вылет. летящий бисер из икон на свинство. немолодой, я сел на велосипед и бешено крутя педали слышал, как поет во мне моя родина, жарко разгорается во мне моя родина, яростно и гордо восстает моя родина, яростно горит во мне Советская родина. на улице ни тишины, ни звука, словно под водой, как вдруг хлопок, пробравший до костей, как если бы упала и разбилась статуя, а впереди лежит упавшее с велосипеда тело девушки, лежит ничком, плохим ничком, удар виском о камень срезал песню. я вызвал амбуланцию, собрались люди, я пошел домой, все это было под моими окнами. шло время. а в ушах был "чпок". нет амбуланции. нет помощи. поставил таймер. сирены скорой помощи раздались вдалеке через 15 с ниточкой минут. кровь девичья из головы текла по сантиметру за минуту, как будто впитываясь в бурые булыжники. Голландия - хорошая, спокойная страна, но даже здесь бывает кровосток. мне становилось тепленько от приходящих поздравлений. и я решил: хороший день, ведь я не сдох. Жить надо в удовольствие, для остального есть война. на день рождения я подарил себе девиз: It was good day — I didn't die. что бы ни произошло, как бы ни стало, жить надо припеваючи. это немцы делают вещи, мы — ебашим трагизм. когда ты русский, жить необходимо — как бы ни тянуло в гибельную стужу, в откровенную ночь
LinkLeave a comment

Cocaine One: Горячка [Jan. 9th, 2015|07:15 pm]
C.
[Current Location |Netherlands, Amsterdam]

Все, что нас не убивает, из нас делает свиней. Агиткампания, развязанная властью, достанет мертвого, темп вырождения заставит содрогнуться самых стойких, а цинизм, безудержный, как день рождения Буржуя, принудит усомниться в европейских ценностях. Однажды я проснусь и обнаружу тебя здесь, в своей постели. Ты будешь жечь мои глаза, будешь печь, и слепить, и гореть, и сверлить мое тело иглой вороненой, серебряной крошкой лететь и лететь прямо в подлую глотку мою утомленную. Кокаин, заебал. Кокаин, уходи.

Достала пропаганда наркоты. У Амстердама белая горячка. Реклама кокаина в каждом утюге. Ебучий порох сыпется из каждой щели. Идешь на службу: «Caution — Cocaine». Идешь на рынок: «Caution — Cocaine». Зашел поесть: «cocaine, cocaine». Из клуба вышел: «Caution — Cocaine»! Заебал! Отвали! Порошок, уходи!

Куда ни сунь свой нос, везде кокос, куда ни плюнь, везде дорога. Неясно, где он появился первым, но это был один экран. Большое электронное табло, что сообщает в большей степени гостям, чем жителям, что небезопасный кокаин заполнил улицы, что трое незадачливых британцев сдохли, не покупайте у нелицензированных вендоров, остерегайтесь уличных барыг, да и вообще валите на здоровье на хуй. Вдовесок объявление гласит, что вместо кокаина пушеры толкают героин. Как следствие, качелевидная реклама пропагандирует два стула сразу, воздействуя на обе целевые группы: на медленных и быстрых. Кому тормознуть, а кому-то ускориться. Два дула, два зайца, пастушья и гончая, аппер и даунер, короче — спидбол.

Экраны быстро засорили город. Теперь над каждым многолюдным местом висят эти дурацкие экраны. Над толпами гуляющих туристов и семейных пар, спешащих по своим делам пенсионеров, маленьких детей, бэкпэкеров, залетных хипстеров и редких алкоголиков, неистовствует пропаганда смерти. В рождественские дни в местах повышенных скоплений потенциального клиента промоутеры раздают листовки: cocaine, cocaine, don’t walk away! Если стоять на пристани, откуда отправляются паромы в северные части Амстердама, то через воду можно разглядеть слова: Cocaine, White Heroine. И плыть.

То, что нас не испугает, из нас сделает свиней. Эффект от пропаганды налицо. И без того весь город нюхает, а стимуляция рекламой усилила культ бесконтрольности. Куда бы ты ни шел, что бы ни делал, дорога кроткая приводит к одному. Приходишь в гости — водка, черная икра и кокаин. Чреволюция. Если б знали вы, как мне дороги эмигрантские вечера.

Несчастье вызывают те, кто подавляет собственные желания. Боишься сделать следующий шаг, так много думать, взвешивать, решаться, сука, почему не прет, ты сам не прешь, ты чего, блядь, чего, упоролся, браток? Охуенно жрать кайфы горстями? Вперед! Отправившись за кайфом, помни: иль со щитом, иль на щите, но без щита не возвращайся. А жизнь… что жизнь? Разменная монета. Жизнь превращается в смерть, и так и эдак. Вставай на лыжи. Бей-беги.

Уходишь из гостей, сердце стучит, как Калашников. Барыги потеряли скромность: кокаин, кокаин поселился в ушах. Барыги озверели в полночь: падают на хвост, не отлипают. Барыги множатся, их целый взвод по твою душу. Щемит хвост. Ты простой паренек, и с тобой твоя свита. Диавол с челядью. Снова заставляют умирать. В аду горите, черти, отвяжитесь. Я бегу, я бегу, я бегу, я бегу, я бегу, я бегу абсолютно голый…

Куда ты, тропинка, меня привела? Без снега и стужи мне жизнь не мила. И я не хочу никого, ничего.

Тело теряет воду. Я теряю свободу. Хочу в тюрьму. Хочу на волю. Хочу подохнуть. Жить хочу. Конфликт сторон. Что происходит… как это — хотеть? Что это — делать? думать? знать? стремиться? Как идеально быть, когда не хочешь. Хоть бы остаться в плену. Вспыхни, гроза.

И все становится правильным, как моя рука.

То, что нас не убивает, из нас делает свиней. Исследуя нижайшие инстинкты человека, ты неизбежно сам ведешь себя, как дикая свинья. Все свиньи в космосе, и ты их рулевой. Режим употребления дневной. Блаженны те, кто не узнал всей прелести подобного режима.

Чем ближе Рождество, тем чаще взрывы. Апогей каждый день. Хотелось рухнуть в эту грязь. Трава бежит между полос, педали в потолок, ремни отвязаны. Ебанутым можно всё.

Горячка белая, ты смелая, как первый снег. Белые силы нам помогут — непременно.

А интурист — народ упертый. Сказали — не бери, убьет. Но что им властная забота? На улице Крови — Bloedstraat — периферийным зрением я вижу три пакета белого, с ладони чернокожего драгдилера переползающие в руки интуриста. «Четвертый — экстра, бонус», — говорит барыга. Турист доволен и сияет в этом темном углу. На повороте в улицу России — Rusland — два тела мнутся в нерешительности. Одно из тел осмелилось и подошло к барыге, как будто вросшему в коричневую стену. Приколоться желаете, мальчики? Любо. Мы увидимся там, где кончается кайф. Вы приколитесь, мальчики, раз и навсегда.

Протыкашкино счастье. Где же ты, где? Без пони не доехать. Все на пони! Потихоньку едем, цокают копыта. Что за вой, что за стон, что за дикое пение? Это пони поет безобразные песни. Пони поет о Нагорной любви. Молодость, сука такая, куда же ты делась? Упоролась, сторчалась и бросилась вон.

Во всем, повсюду, видно подноготную. За пончиками, яблочными штруделями, шарманками, за всей фантасмагорией релизиозного консьюмеризма в праздничные дни сквозит и пахнет ссаками она — обратная сторона Рождества. Отец двоих детей, техно-диджей и организатор вечеринок, роняет порох в унитаз, ноздря — не дура и уже не тянет, но штык всегда на страже кайфа, так ведь, Рой? Не рой себе могилу, Рой. Беги.

Беспокойные ноги несут в Блуменбар, одно из редких мест, открытых до утра. Идем в курилку, чтобы присоединиться к разложению. Огромные столы, где можно все. Два парня выпили уже по двадцать пива или больше. Один, голландец польского происхождения, соскальзывает быстро: отрыгнув комком из слов, как кошка шерстью, затихает. Второй покрепче. Лицом он похож на дворовых ребят и на всех одноклассников сразу. Но телом, в частности в плечах, пошире. Он в грубой косухе без молний. Услышав, что я русский, парень засиял. «Бухайт, бухайт! Ты знаешь группу Лэнинград? Бухайт, бухаем, твою мать!». Он убежден, что Москва — лучший город Земли, хоть никогда там не был. Я спросил его имя. Веселый и открытый, он расстроился, сказав: «оно голландское». Что же слилось в Москве для его сердца? Видно по рукам. В одной руке — пивная кружка. В другой — распятие на четках, он их перебирал как русский зек и как монах одновременно.

—Красивый крест, — я говорю, — откуда?
—Моя мама из Львова.
Он стал что-то искать.
—Она умерла. И это все, что от нее осталось.

Достав из куртки маленький конверт с изображением лошадки-пони, он развернул его, взял крест, и зацепив на жезл гору белого дерьма, поднес распятие к ноздре.

И все становится праведным, как его рука.
LinkLeave a comment

Голландофобия [Nov. 3rd, 2014|11:23 pm]
C.
На борту аэробуса А320, выполнявшего рейс VU-6294 по маршруту Фьюмичино-Схипхол, случилось странное. Я выглянул в окно и посмотрел на снег. Под нами Альпы, небо чистое. Здесь у меня началась голландофобия. Приступ имел очень острый характер. Начало резкое. Развитие бешеное. Старт состояния локализован в диафрагме. Точка обзора перемещается из глаз под ребра. Как будто голова в груди, а голову уже не чувствуешь. Как будто видишь животом. Зрительный угол маленький, картинка — будто бы ты в шорах. У фобии есть пульс и ритм. С каждым фобическим ударом зрительное поле сокращается. Ты будто в пакете, который застегивают. Условная “улитка”, вообще какой-то орган ощущения пространства, уходит очень глубоко, назад и вниз, падает в Альпы, а может и ниже. Ты ощущаешь, что теряешь этот орган чувствования, что больше он тебе не принадлежит. Ты как бы заворачиваешься внутрь. Меня обуял едкий, жгучий ужас. По мере приближения к Голландии он усилялся. Вот горы кончились — внизу равнина. Вот кончилась равнина — снизу дно. А вот и небо кончилось — мы вплыли в море плотной мглы. И все. И для меня не будет больше света, не будет больше неба и земли. Я понял все, что было прошлым летом. Зачем мы улетели от любви? На самом деле, было не до лирики. Солнце ясное больше не взойдет. Факт №1 голландофобии. А вот и двигательное возбуждение. Клаустрофобия. Кабина разума разгерметизирована. Переживание пространства самолета невыносимо. Ты понимаешь, что с самолета некуда бежать. Бортпроводница заставляет застегнуть ремни.


Самолет приступает к снижению. В салоне радио: звучит Лу Рид, ‘A Perfect Day’. Я не чувствую рук. Уверенность, что разобьемся — полная. У фобии нет будущего, и нет возможности его создать. Самолет опускается, понижается видимость. Я вижу лишь свои безжизненные пальцы. Где мы летим, невозможно понять. Вдруг из туманной толщины толчок. Мы плюхнулись в лужу, упали на дно.


Я выхожу и сразу вижу перед собой запреты. Крутится лента транспортера. Автоматический, машинный голос без остановки говорит: mind your step, mind your step, mind your step. Здравствуйте, мистер Абвер. Я снова приехал в страну Гулливеров. Здесь плотный туман, валит пар изо рта. Здесь больше всего Тесл, Схипхол — самый затесленный аэропорт Европы. Люди гигантские, и без того больших голландцев фобическая оптика вытягивает и увеличивает, словно полуденные тени. Ты — маленький, крохотный. Все кажется враждебным, злым. Взгляды холодные, твердые. Из социального пространства удалена эмпатия. Все ходят с бумажными чашками кофе. Большая очередь в Старбакс. В самой американизированной стране Европы даже бездомные американские: негр с бумажным стаканчиком, на дне которого позвякивает мелочь, ноет: чееейндж, гат эни чееейндж? Думаешь: че за днище Манхэттена?


Я еду домой, чтобы срочно лечь спать. Я засыпаю и реальность продолжается. Реальность продолжается во сне с того момента, где я прилетаю в Схипхол. Еду на центральный вокзал Амстердама. Иду по городу, который стал из плоского каскадным. Здесь что-то нарушено, я удивляюсь. Из города исчезли люди. Туман и страшная жара. Я чувствую — меня преследуют. Я начинаю бежать. За мной бежит мужик. Бегу и думаю: пиздец, приехал в Амстердам и перво-наперво увидел голого и ебанутого перверта. Бегу и сочиняю пост в Фейсбук. За мной бежит голый мужик. Я теряюсь в тумане, он меня настигает и начинает об меня тереться. Лица его не разглядеть. Вдруг все исчезло. Подумал: что за наваждение. Продолжаю ходьбу и снова чувствую — меня преследуют. Да, тяжело, но придется бежать. Меня преследует ребенок. Бегу и думаю: пиздец, что ж за подарок для фрейдиста. Передо мной забор. За ним зеленая листва. Дальше некуда бежать. Меня догоняет ребенок, впивается мне в руку намертво. Пытаюсь его сбросить — не могу. Пацан улыбчивый и очень симпатичный. Захотелось его потрепать за загривок. Вдруг все исчезло. Я просыпаюсь под уровнем моря. На выходе я слышу голос, говорит: you are free to make artistic, political or any other kind of statement you would like. Блять, что? I don’t make statements, I throw bombs — отвечает второй.


И началось. Я начал жить, изгнав себя из социального пространства. Иду ли в магазин, сижу ли в классе, общаюсь с кем-то из друзей — мне кажется, что все они замыслили против меня недоброе. Любой из встреченных, от пацана до бабки, злоумышленник. Все взоры на меня. Переговариваются, шепчутся, все мысли только обо мне. Это насилует уши. Любой “мэнээр”, любая речь обращена ко мне. Я иду и верчу головой, как пропеллером. Я захожу в музейный туалет и вижу на стене в своей кабинке надпись — 16 days left. Ого-го! Ну все, заговорили стены. Мы это проходили, знаем. Рукой подать до искривления пространства, дальше — все. Ох, делать нечего, схожу в кинотеатр на первый попавшийся фильм. “Сало, или 120 дней Содома”. Ясно. С другой стороны, хуже не будет. А вообще, то что нужно. После приятного просмотра иду по улице и вижу в небе надпись: HELP.


Бред поглощает собой все. Мир принял форму бредовой конструкции. Считаю, что соседка преследует цель меня выжить. Лишить меня жилплощади. Я должен лишить ее площади лжи.


Ложный покров нормальный.


Фотографирую цаплю, а цаплю тошнит. Господи, безмозглое зверье и то тошнит от Нидерландов. Здесь все зарегулировано донельзя. Везде запреты. Mind your step. Все отношения между людьми запрограммированы. Собачий холод в отношениях. Это не Рим, и amico тебе никто не скажет. Де хер ты в лучшем случае, или мэнэр. Мэнээр, мэнээр, как овцы блеют. Ух, замэнэрили меня. Так, что бы скушать из голландской кухни? Майонез на батоне, майонез на картошке, майонез просто так, без всего? Что, время десять вечера? Ну извините, всё, все предприятия питания закрыты. Сосите хер, де хер. Кстати, когда сосете хер, не забудьте уведомить об этом городские власти. Тут у нас все под контролем. Наркота, проститутки, оружие, секс, эвтаназия, мысли. Все, кроме чувств. Чувств в Голландии нет.


Отклон от генеральной линии не предусмотрен. Исключения не допускаются. Места случайности нет. Все объясняется. Все покупается, но в строгие часы. Свобода воли? В рамках государственного расписания: с девяти до пяти.


Здесь каждый сантиметр под присмотром. Все города, все улицы покрыты камерами видеонаблюдения. Каждый шаг зафиксирован. Каждый вздох под контролем. Кто-то где-то сидит и следит.


Господи, это же нелюди. Это не люди. Так жить нельзя. Глаза водянистые. Жестикуляция бедная. Мимика нищая. Ни музыки, ни театра, ни кино, ни литературы, ни, в общем-то, искусства, не считать же им эту безжизненную, выхолощенную, технически безупречную, но абсолютно мертвую голландскую фотографию, или дизайн этих домов-коробок. Чувство прекрасного? Эстетика? Прекрасно все, что продается. Все, что не продается — уродливо. Голландец красоту не чувствует. Он ее высчитывает.


У всякой фобии есть спусковой крючок. Сознание выхватывает из визуального потока что-то невероятно повседневное, но жуткое. Фобия берет нечто ужасно тривиальное и делает из этого гротеск. В моем случае это красные худики. Гребаные худики от H&M. Они ходят в них все. Вся молодежь ходит в одном и том же худике, который продается всюду. Бордового цвета, с белыми шнурками и белой молнией. Я начал их считать еще зимой. Сначала я не придавал этому значения — подумаешь, модная вещь. Так я считал эти красные худики до той поры, пока это не начало меня пугать. Это какая-то тюрьма, где все в одинаковых робах. Концлагерь с вай-фаем.


Неудивительно, что в Нидерландах был отмечен самый высокий в Западной Европе уровень коллаборации с нацистами во время оккупации. Миролюбивые голландцы-гуманисты активно помогали немецкому командованию выискивать и убивать евреев. Только в Голландии существовала группа охотников за головами, бесславные ублюдки, но наоборот, которые поймали и выдали немцам 9,000 своих соотечественников. Не за идею, нет. За бабки. За кровавые гульдены. Лишь дураки верят в легенду о еврейской жадности. На свете нет более жадного народа, чем голландцы. И это не легенда. Голландия уверенно находится на первой строчке рейтинга “смертность среди еврейского населения в годы войны”. 80% голландских евреев было уничтожено, гораздо больше чем в Бельгии и Франции, больше чем в любой другой европейской стране, кроме Эстонии, единственной страны, официально объявленной свободной от евреев, Judenfrei. Ладно, еще Люксембург. Как немцам удалось столь эффективно делать Холокост на Нидерландщине, помимо помощи от толерантных аборигенов? Знакомьтесь, это машина голландской бюрократии, система контроля любого голландца. Уже тогда, в 1930-е, Контрольный Аппарат был отлаженным, его работа отшлифованной, и как только немцы получили доступ к Базе Данных Голландии, узнать, по сколько процентов еврейской крови есть в каждом гражданине Нидерландов, где он живет, куда ходит, что делает, сколько кладет ложек сахара в кофе, труда не составило в принципе.


Тоталитарность — это не режим, тоталитарность — это не риторика. Тоталитарность — это вселенная всеобщего контроля. Разрешены ли в этом государстве однополые браки, разрешена ли критика, разрешены ли легкие наркотики — не имеет значения.


Конечно же, эти германские народы в своем патологическом стремлении контролировать все, пришли к идеям мирового гегемонства. Конечно же, в своем патологическом бесчувствии и доминате разума эти германские народы придумали сжигать людей в печах. Вот огонь Холокоста. И красные худики.


Затем они нашли дневник еврейской девочки. Тот самый, Анны Франк. И начали мощнейшую пиар-кампанию, чтоб, раскрутив эту не очень, в общем, интересную историю, создать голландцам имидж юдофилов. Музей Анны Франк на Принсенграхт — невероятно скучное место. Там нет ничего. Кроме очереди. И самых дорогих билетов в городе — без льгот и скидок. 10 евро. По одному евро за каждый метр площади так называемого музея. Цинизм бесценен. Все остальное — купить и продать.


Отчаяние, ужас, отвращение. Фобия развивается по траектории, которую я назову “спираль отчаяния”. Фобия — это побеги фасоли в рапиде. Размер отчаяния не связан с фактами реальной жизни, такими как физическая целостность и относительность благополучия — главными фактами, которыми пытается оперировать чье-то здоровое сознание, но эффективность этого увещевания — как депрессивному больному говорить “чего грустим? ты не безногий? ты одет? обут? взял быстро вилку и марш чистить говно!”. Память о здоровом состоянии, осознаваемые личностью факты, такие как любовь родителей или наличие конечностей, стремятся защитить сознание от фобии. Сознание, соскальзывающее в яму омрачения, использует все доступные ресурсы, отчаянно сопротивляется, взывая ко всему, что можно привести в свою защиту. Но, в целом, фобия — панический распад защитных механизмов. Размер отчаяния здесь можно сравнить с размером оного в системе депрессивного аффекта, но с интенсивностью переживания выше в сто раз. Обычно, фобия есть увертюра для депрессии, ее пролог и запускатель. Это единый спектр переживаний.


Голландцы кажутся совсем чудовищными. Голландия — это просто обман, чтобы увеличить жилплощадь.


Собственно, нас не интересует ни мое мнение, ни мои взгляды, будь мнение сто раз ошибочным, а взгляд обманчивым, нас интересует лишь динамика развития, темп извращения, размерный ряд фобических конструкций.


Голландофобский сон-инверсия: приснилась бабушка и попросила 100 евро взаймы. Я долго раздумывал, сомневался, высчитывал. И отказал. Родной бабушке! Видеть во сне скупердяйство отвратно.


Сегодня хуже, чем вчера. Поля зрения сужены. По уголкам оставшегося зрения дымка, как виньетка. Расположение зрачков недружественное. Объем движений глазных яблок полный. В целом, сознание слабое. Глотание затруднено.


Эй, объебосы Господа! I am vegetating in constant uncertainty. Что-то сломано в мире, алло. В последнее дни все чаще ударяет оттепель. Вместо снега роса.


Я выпал из системы вежливости. Я потерял способность улыбаться. Я перестал блюсти весь социальный ритуал, произносить магические формулы. Я выбросил единственный приемлемый в Голландии взгляд, вытащил из глоточного рва единственное допустимое звучание. Я попытался улыбнуться и не смог. В рамках простейшего контакта, скажем, в в акте купли-продажи товара, необходимо строго выполнить ряд следующих действий:


(мне этот товар) + пожалуйста + улыбнуться
(протягиваешь деньги) + пожалуйста + улыбнуться
(получаешь товар) + спасибо + улыбнуться
(нет, чека не нужно) + спасибо + улыбнуться
(слышишь: доброго вечера/дня) + спасибо + улыбнуться
(ты говоришь) доброго вечера/дня + улыбнуться


Это схема простейшего контакта, общения, из которого изъято все, что может помешать взаимодействию, в которое вступили два агента, стремиться к результативному концу. Можно увидеть, сколько мимической, словесной шелухи. Словесная опухоль. Можно рассчитытать, сколько энергии затрачивает человек на поддержание намордника культуры. Я не ушел в отрицалово, не показал системе “фак”, я просто больше не могу. Прожеванный системой, я больше не ее деталь. Не шпунтик. Я винт со срезанной резьбой.


Так продолжалось шесть дней.
А на седьмой я подобрал с дороги нож.
Пар изо рта.
Пора, детишки, пора.
Пора платить.
Link1 comment|Leave a comment

Диван [Oct. 22nd, 2014|12:45 pm]
C.
[Tags|, ]

Хороший был денек. Проснулся, вылез в сад и взялся за уборку листьев. На той неделе я решил: неплохо бы иметь в хозяйстве грабли. Тем более, что ни метлы, ни веника в Голландии купить нельзя. А у меня под боком магазин для земляных работ, который мне, как садоводу поневоле, очень к месту. Ассортимент инвентаря я изучил. Как и расценки на него, поэтому придется, видимо, плести метлу самостоятельно, из прутиков. Потом, когда катались по округе с Юлей, наткнулись на развал вещей, где я подрезал безхозные грабли. Жаль вот, что дюжину добротных рам с нетронутыми стеклами не унесешь так просто, поэтому их захватить не получилось. Что бы я делал с ними, я не знаю, но жажда собирательства сильнее даже покупательского зуда. Если определить характер моего хозяйствования здесь, в Голландии, он будет прост — собирательство. Присваивающий принцип как главный принцип производства благ. И немного охоты, если считать всех этих мух, что залетают в рот, когда летишь на велосипеде быстро, закинув за плечо язык. Конечно же, мужчина должен заниматься ловлей и охотой по-нормальному, поэтому на подоконнике, в укромном месте, лежат мои охотничьи трофеи, точнее — группа мертвых насекомых, которых я ловлю, чтобы кормить пауков.

В саду моем клен и некая штука с черными ягодами, которую так любят горлицы, вероятно, крушина. В последнюю декаду октября клен только начал облетать, крушина так вообще не собирается. Кручина летом заболела, как и клен, парша какая-то на листьях вылезла. Я сделал фотки и понес к дендрологам. Голландские дендрологи такие же, как и голландские врачи: взглянули, хмыкнули, сказали "У деревьев стресс, бывает. вот листья облетят, вы их сожгите и не беспокойтесь. весной все будет хорошо".

Надел все черное, накинул капюшон, взял грабли, начал прибирать. Собрал большую кучу листьев, немного мокрых от дождя. Сгрузил их в телевизионную тарелку, приправил жидкостью для розжига и подпалил. Угар: сухие полыхающие листья летели во все стороны благодаря порывистому ветру, а мокрые и зараженные давали облако вонючего густого дыма, так что едкая туча накрыла округу. Время от времени в дыму звучали чьи-то голоса, появлялись макушки, какой-то мальчик спрашивал отца "Там барбекю?"; нет, парень, это нифига не барбекю, это субботник на улице Дальтона. Все шло нормально, я коптил, злорадствуя в душе тому, как задыхаются сейчас, должно быть, гады наверху, которые меня достали заливать, как тут в дыму возник мужик и заявил, что собирался вызывать пожарных, поскольку шашлыками здесь не пахнет, а начальная школа все-таки пять метров от моего забора. Я вынырнул из дыма, втягивая сопли, закашлялся, протер глаза, и, всячески стараясь принять брутальнейшую позу из возможных, засунул руку в бороду и заявил, что все под контролем. Шума не надо.

Следующим недовольным была голландка средних лет, которая не очень-то тактично отзывалась о распускаемом мной смраде. Ей повезло, что гордость кочегара не задеть, таланта не унизить, кочегар не художник, а кочерга не кисточка.

После того как сжег все то, что облетело, пару часов провозился в горячей золе, обильном пепле и земле. Собрался в книжный магазин под сладкие воспоминания из Юлиной квартиры (у Юли меблированные комнаты), а именно о Юлином диване. Я приходил туда и оккупировал диван, он был хорош, на нем в какой угодно позе можно, моя любимая — березка, ноги на стене, отличный кожаный диван, возбуждающий энергию янь, при этом исключительно в его, дивана, отношении. Я стал хотеть диван.

Спустя неделю я его нашел. Мы притащили тряпочный диван с помойки. Он был хоть и целый, но вида невзрачного, местами так в какой-то малафье. Еще и голубой. Оставили его на улице, и к вечеру он был весь в черной волосне, соседский длинношерстный кот его немного потестировал, и, видимо, остался не особо впечатлен.

Поехал в книжный магазин. Доехал до помойки и влюбился. Как можно не влюбиться в этот кожаный, красный, роскошный диван? Да, я живу на Далтонстраат, и это красный диван на улице Дальтона. Направо — дверь в мою ночлежку, налево — вход к соседям, что поднимаются по винтовой лестнице и ходят нам по голове. Долго я пытался разузнать, кто там живет, кто ставит под окном у кухни мотоциклы, что за движение глубокими ночами, что за полифония негритянских голосов. Есть два варианта: либо там прачечная, либо притон. Первое объясняет то, что у них постоянно сушится белье, из-за чего все капает ко мне и дергает нервы, как китайская пытка; второе объясняет движуху, мотоциклы, и, главное, всю эту толпу разнокалиберных латиносов и негров, ведь постоянно там никто не проживает. Либо это притон, на котором стирают. Что объясняет оба следствия. Так донимает, что я не смог сочувствовать героям отмеченного нобелевской премией романа о рабстве. Когда я не стерпел и постучался, вежливо спросив, не протекает ли чего, хмурая черная женщина сказала "я пойду взгляну", закрыла дверь и не вернулась. Когда мы принесли диван, у них была открыта дверь, я заглянул в их коридор и передо мной предстали дюжины, нет, сотни наполненных чем-то пакетов. Вариантов по-прежнему два: либо там героин, либо чьи-то носки. Либо то, и другое. Что тоже вариант.

Мы с Лизой понесли диван домой. Вдвоем получалось ни шатко ни валко. Пока мы волочили, я заметил, что из окна за нами пристально следит некая женщина, и с выражением лица таким, как будто мы выносим пижженный цветмет, бумагу с офиса и золотую ванну. Тут она вышла, стала что-то кричать. Я подошел спросить, в чем дело, готовясь к брани за диван. Женщина предложила помочь. Вот мы уже втроем: я, Лиза, голландка около пятидесяти лет в лавандовом халате и мягких тапочках, несем диван. Я спиной, женщины передом. И тут голландка смотрит на меня и говорит: ах, так это ты сегодня листья жег! дышать было нечем! устроил Капотню! я видела! я слышала! ко мне учитель заходил, сказал, что вызывал пожарных! дети! Короче, помогла, за что большое ей спасибо. Вообще, в Голландии всегда можно рассчитывать на помощь женщины в делах, обычно совершаемых мужчинами, и ничего такого в этом нет. Неплохо ездить за крепкой голландской спиной на багажнике велосипеда, правда для этого необходима задница потолще, как у них.

Оставили диван на улице до той поры, пока на 37м² не обнаружится достойное такого красатули места. Но жажде собирательства на это наплевать. Диван почти как новый, правда покрытый весь следами от когтей. Когда я вернулся из книжного, на нем вовсю, с хозяйским видом, нежилась черная кошка с густой, очень гладкой и угольной шерстью. К этому дивану эта кошка подходила идеально. Кто знает, может быть, это ее диван. Хозяева решили от него избавиться, но кошка будет следовать за ним повсюду. Ведь кошек интересует только мебель и где ее приобрести, вопросы стоимости — это для людей. И приманивать кошек надо диванами, стульями, креслами. Благодаря такому собирательству в моей ночлежке ошиваются все кисы района, настоящий кэтхаус. Это отдельная история.

Хороший был денек. Не то, что сегодня. Льет весь день, как из гейзера. Все кошки по домам. Я вышел в магазин и встретил упавшее дерево, хотя сегодня ветер всего 6 баллов по шкале Бофорта. "Не забывай свой корни, помни" важно сказал я дереву, переступая через ствол. Упавший клен будет означать конец моего домика. Но, судя по тому, что роза рядом с ним по-прежнему цветет, в саду имеется барьер ветрозащиты. Своя атмосфера с зелеными листьями, кленом и розой в конце октября.

И ветрорез нуждается в починке. Скрипит забор, мешает спать. Лежу и вижу: скоро я, как мастер Вишня, буду строить забор под дождем. Порывы ветра сносят доски мне в ебло, молоток попадает по пальцам на холоде, я матерюсь, кусок забора падает на улицу, и на меня смотрят семьдесят глаз посетителей школы, с родителями… ну его на хер. Так постоит. Я приучился жить без штор, и приучусь и без забора. Мне осталась одна забава: веник плести да грызти бересту. Догрызу, доплету и поеду-ка в Рим.

А там и клен мой долетит. Вернусь и буду листья собирать, чтобы потом их жечь. Хороший будет день.
LinkLeave a comment

Corrective Rape [Oct. 12th, 2014|11:09 pm]
C.
Недавно был на выставке. Конечно, в красных фонарях. Конечно, в церкви. Конечно, посвященной гомофобии. Точнее, "гомофобии" в узкоспециальном смысле слова были посвящены работы одного датчанина про Рашку. России в этих безобидных фотографиях на вечную русскую тему "секс пресмыкающихся" я не увидел. На галерею петушиных лиц из тесаков, хоругвеносцев с кизяками и тп смотреть неинтересно, я лишь отметил, как цивилизованно (пока еще) мы выглядим в компании с Угандой, Камеруном, Чадом, блядь, еще какой-то черножопой мглой, и Бангладешем (страной-производителем патриотических костюмов "Я Русский", "Я Казак", "Я Мудак" и тд). И тут я очутился перед секцией, что поразила меня до глубины души. И тела.

Работа называется Corrective Rape. Автор — британка Clare Carter. Мультимедийный репортаж на нескольких стендах рассказывает о коррекционном насилии — феномене, который существует в Южной Африке. Феномен в том, что, прознав о чьей-либо нетрадиционной ориентации, борцы за традиционные черные ценности этого человека ловят и насилуют толпой. Достается, как правило, женщинам, южно-африканским лесбиянкам. Порой наводчиком насильников становится родная, собственная мать, свято уверенная в том, что разнополый секс излечивает гомосексуальность. Узнав, что ее 16-летняя дочь — лесбиянка, одна южноафриканская женщина привела домой мужчину, рекомендованного ей родственниками. Следующие 6 лет эта девочка провела в изоляции, под перманентным насилием. Насильник зачал ей ребенка, она родила. Счастливая мать, заимевшая внука, оставила попытки сделать из дочери "нормальную" и вышвырнула ее на улицу. Короче, истории — полный пиздец, одна история тошнотворнее другой. Утверждается, что, статистически, у женщины в Южной Африке больше шансов быть изнасилованной, чем научиться читать.

Всегда, когда мы изучаем кейс активной гомофобии, мы говорим о механизмах подавления, где изнасилование условным гетеросексуалом гомосексуала — крайняя точка невроза, предел вытеснения. Тем интереснее второй аспект corrective rape, который так меня разволновал — гомофобные негры насилуют и мужиков. Прямо, товарищи, в жопы.

Когда я прочитал подробные истории насилия над пацанами, юношами, взрослыми мужчинами, я охуел. Такой контент мне никогда не попался, я даже о таком не думал, в моем сознании ничего подобного не было, а мое русское культурное наследие — ну, питухи там, опущенцы, зона — всегда воспринималось как фольклор, как мифы и легенды средней школы. Истории мужчин ничем не лучше женских, наоборот, подчас их "корректировали" более жестоко, до смерти.

Это было не все. Последней каплей стали полицейские документы. Я ознакомился с протоколами медицинского освидетельствования, составляемого в случае изнасилования. Заполненными, настоящими. С картинками, схемами. Как женской половой системы, подвергшейся насилию, так и мужской. Узнал много медицинских аспектов. Здесь у меня невыносимо засвербило, смотря на протокол, я не понимал, чьими глазами я смотрю на эту ситуацию — криминального медика, жертвы, насильника — где мой взгляд, чьи ощущения испытываются мной? — я ушел.

И задумался. Изнасилование — один из самых отвратительных феноменов на свете, возможно, самый отвратительный. И по нему у меня непримиримая позиция, я никогда не видел здесь полей для рассуждений и дискуссий о том, кто был насколько вызывающе одет и кто кого "спровоцировал", а всем любителям порассуждать о степени вины жертвы насилия желаю быть самим "откорректированным" в жопы. Мне тяжело реферировать к жертвам, в конце концов, для меня изнасилование — территория закрытого опыта, и встать на место женщины, подвергшейся насилию, я могу в не большей степени, чем встать на место негра, которого дискриминируют по цвету кожи и называют "ниггером".

Когда мне встречаются женщины, а это происходит регулярно, которые решают рассказать, как они были изнасилованы, или чудом спаслись от насилия, в моем сознании включается экран, блокирующий визуализацию рассказа. В свете моих занятий Травмой, включающей кульбиты памяти и производство ложных воспоминаний в рамках пост-травматических расстройств, я отношусь к этим историям недоверчиво. Возможно, я до конца не верю ни в одну из мне поведанных историй, а мои подозрения вызваны упорным нежеланием верить в реальность зла, которое так рядом. От этого я чувствую себя неловко: и по причине своего неверия и потому, что не обладаю набором реакций, которые позволили бы мне переработать нарратив. Момент, когда собеседница кончает рассказ про насилие, и ход переходит к тебе — ужасно неловкий момент. Ты ощущаешь пустоту на фоне смешанных эмоций, и ощущение, как будто бы тебя подставили.

К чему я все это веду? В феминистической теории кино есть штука под названием male gaze. Суть в том, что женщина в кино — всегда и только эротический объект, поскольку камера отображает перспективу гетеросексуального мужчины. Мы смотрим фильм глазами гетеросексуального мужчины, желая эротически всех женщин на экране. Если герой — не мужчина, то все равно все женщины рисуются глазами мужика в силу природы самого кинематографа. Если же зритель — женщина, то и она смотрит на женщин глазами мужчины. Это патриархальный порядок нарративного кино, в котором женское всегда опосредованно мужским, и доминирует всегда мужская перспектива.

В этой связи непонятно — почему самое трудное для меня, как для зрителя, видеть в кино изнасилование (даже если оно оставлено за кадром)? Ни кровь, ни расчлененка, ни разрезанный глаз, ни прочие телесные воздействия не имеют такого эффекта. И дело не зависит от того, как поставлена сцена. Сцены изнасилования имеют одинаковый эффект во всех категориях и жанрах, от перестроечного трэша до Куросавы и Кубрика. Я обожаю Гаспара Ноэ и гипнотические силы его метода, и не могу посмотреть Irreversible. С постельными сценами, которые мне тоже неприятны, все понятно: я мужик, со мной мой male gaze, и он не хочет эротически владеть объектом своего влечения через героя, он хочет владеть напрямую. Здесь ассоциация с героем распадается, мой взгляд не хочет уступать объект. Диссоциирую.

Но почему я в ужасе от изнасилования? Откуда эта острая реакция на то, что невозможно представить с собой? Отчего я, и множество опрошенных мной мальчиков, с уверенностью заявляют, что самое мерзкое в кино, этот момент, когда нам хочется закрыть глаза и выбросить свой взгляд куда подальше — изнасилование?
LinkLeave a comment

Похмелье [Aug. 19th, 2014|02:07 pm]
C.
После угара всегда наступает похмелье. Едет с курорта русский Емеля. В ад на собственной печи, запах мочи на вокзале, Барселона встречает бичами, бомжами и полицейскими, здесь для Емели самое место. Барселона по духу как площадь на Курском, все лежат на полу, никаких тебе люксов. Пакистанцев всего сорок тыcяч в статистике, в реальности же все черно и кустисто. Слышу урду. Слышу пушту. Я не понимаю и не вывожу. Мировых языков никаких я не знаю, я полиглот, но от слова «глотаю». После угара всегда наступает похмелье. Дорога за счастьем ведет в подземелье. Изолируюсь в келью, пойду помолюсь в католической церкви; напьюсь там святою водою как следует. Воды больше нет, пересохла купель, Господи, Господи, дай мне сил пережить этот день.

Я вышел из храма, кругом горы хлама из полуживой человечины, ржавчина; куни любовник возлюбленной делает, из кустов у ворот бледной задницей светит. С голой жопой в ночи, лучше дома дрочи; бля, это че бля такое лежит и мычит? У магазина валяются школьники, пара мальвин с макияжем покойника, из темноты светят желтые трусики, хозяйка в отключке с бутылкой ламбрусика. Менты нависают, тинейджеры в сало, прямо сюда нужно вызвать их маму. За углом кому-то ноги раздвигали, без прелюдий и нежности, прямо ногами.

После угара всегда наступает похмелье; под благочестьем всегда извращение. Однополая пара гладит ребенка, когда я вхожу в здание государственного кинематографического фонда, что вонзили в Равале, чтобы разбавить панели со швалью. У нас на Руси однополые семьи — это мама и бабушка, без нанесений тяжелых телесных внедрений в себя можно не вырасти никогда, не достичь пубертата, не слезть с горшка, остаться в том месте, куда все летит. Или пьющий отец, брат-дегенерат, дом ребенка со шконкой, приют, интернат. Фильмотека как остров, как Форт-Баярд, за прозрачными стенами шлюхи стоят по периметру, упираются жопами прямо в стекло.

После угара всегда наступает похмелье; за очарованием бежит отвращение, догоняет и до смерти пиздит, как Чикатило насилует, Господи, Господи, лишь бы меня попустило, где нас носило, Санта Мария, как ты это все допустила? Ты говоришь после каждого раза: «все нахуй все сука больше ни капельки», но каждый день отмечаешь рождение нового дня, а себя умерщвление, заходится двигатель кровоснабжения, неотвратимо напитков смешение.

После угара всегда наступает похмелье. В этом аду у меня новоселье; каждое утро пытаюсь бодриться чтобы с соседями повеселиться. Паки пихают мне белую гадость, Пакистан проверяет Россию на слабость; Я русский человек и сказал «нет наркотикам», без тоника джин своим ласковым ротиком пью и рыгаю. Меня попускает.
Немного воспряв, продолжаю движение, пидоры глазками на поражение целят в меня, ну а я увернулся, еще бы со шлюзом пробитым проснулся, целуются мальчики, гладят по заднице, это здесь в Барселоне, скажем так, поощряется.

А я понимаю Христово учение, мне параллельно любое влечение кроме того что глотательной мышцей осуществляется чтобы напиться; Я русский человек и сказал «нет наркотикам», я убиваюсь не носом, а ротиком.
Убитый, я сплю, и во сне не летаю, и умерев, я опять умираю. Потом просыпаюсь я прямо на кладбище, здесь нет живых, только труп говорящий вон, мурашит ебашит мерещится Троица, Господи, Господи, дай мне сил успокоиться, сбей вертолет, откуси переносицу...  легчает немного и смерть переносится. Я вроде живой, даже не на носилках, на своих двух ногах на свои же поминки пришел. И объявляется жестом широким: русское горе в стакане утопим.

Адаму достался кусочек с личинкой.  От конца вечеринки несет мертвечинкой.
После угара всегда наступает похмелье; встал топор в голове, как российское автостроение.
После угара всегда наступает похмелье. К слову похмелье есть очень много рифм, но самая точная — это «веселье». Похмелье — это русский вид просветления и форма бескровного сопротивления миропорядку, похмелье как схватки с отходом воды и разрывом придатков.

Меня накрывает сибирскими елями; гори, Барселона, со всеми борделями; давай, менестрелька, сыграй мне шансончик, поедем на вписку под песню про «Кольщика».
Я из России, а не из Бразилии, я исповедую самонасилие.
Синий — самый мой любимый цвет.
LinkLeave a comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]